Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
По бокам его с одной стороны возведен дощатый летний театр, где теперь шло представление, а потом должен был читать мой петер..
(Сноски на слова, помеченные звездочкой *, даны в отдельно, в конце текста)
x x x Успех сборника баллад Фон Гумбольдта Флейшера был мгновенным, оглушительным и неоспоримым. В тридцатые годы все ждали чего-нибудь эдакого, и Гумбольдт попал в точку. Могу признаться, что даже мне в Богом забытой дыре грезилась именно такая личность - писатель-авангардист, первый в нарождающейся генерации, хорош собой, светловолосый, широкий в плечах, очень серьезный, да к тому же острый на язык и великолепно образованный. Гумбольдт был как раз таким. О книге кричали все журналы. "Тайм"* поместил его портрет и не присовокупил ни единого оскорбления, а "Ньюсуик"* даже расщедрился на похвалу. Меня, студента Висконсинского университета, который день и ночь только и думал что о литературе, "Баллады Арлекина" потрясли до глубины души. Гумбольдт показал мне новые горизонты, открыл доселе неведомые возможности слова. Я просто захлебывался исступленным восторгом, завидовал его удаче, его таланту, его славе и, едва дождавшись мая, отправился на восток, чтобы взглянуть на своего кумира и, если получится, сойтись с ним поближе. Автобус, тот, что шел через Скрэнтон, тащился почти пятьдесят часов. Но какое это могло иметь значение! Через открытые окна я впервые увидел горы. Деревья только-только выпустили первые листочки. Мне вспомнилась бетховенская Пасторальная. Казалось, меня окатили зеленью с головы до ног. Манхэттен был прекрасен. Я снял комнату за три бакса в неделю и устроился продавать вразнос щетки. Все вокруг восхищало меня. На мое длинное восторженное письмо Гумбольдт ответил приглашением в Гринвич-Виллидж "поговорить о литературе и обменяться мыслями". Жил он на Бедфорд-стрит, рядом с рестораном "Чамли". Гумбольдт предложил мне черный кофе, а позже джин, который плеснул в ту же чашку. - Ну что ж, вы вполне приятный молодой человек, Чарли, - сказал он. - Так что, надо полагать, вы человек удачливый, а? Думаю, вы рано полысеете. И такие выразительные глаза! Но вы, конечно, влюблены в литературу, и это главное. В вас есть восприимчивость. Именно Гумбольдт ввел в обиход это словечко, и "восприимчивость" сделалась популярной. В те времена Гумбольдт был весьма расположен ко мне - он даже представил меня своим соседям и добыл для меня несколько книг на рецензию. А я любил его всегда. Слава Гумбольдта продержалась около десяти лет, но в конце сороковых покатилась вниз. А уже в начале пятидесятых я и сам сделался знаменитым и даже заработал кучу денег. О, деньги, деньги! Вот обвинение, которое бросил мне Гумбольдт.
